ОХОТА НА ЕДИНОРОГА 


Прекрасноликий – дичь,
и только – дичь,
и сам он – дичь,
и рог его Единый...
Которые способные достичь –
его едят,
ну, и само собой –
его в крови приготовляют лебядиной,
но можно в собственной готовить,
в голубой.

Как дичь
Прекрасноликий уникален.
Вина он требует достойного,
а в зале
при трапезе приличен свет свечи –
при тех условиях,
на кои указали –
среди гостей возможен
книгочий.

По изловленьи
и преданью
Прекрасноликого кухарке –
поеданьи
Прекрасноликого
с участьем многих дам –
он
возникает вновь –
уже не там.
По крайней мере таково преданье.

 

КАВАЛЬКАДА

ВЪЕЗЖАЕТ ПОД ГОСТЕПРИИМНЫЕ СВОДЫ

 

I

Когда так серенько, а в перспективе нет
приюта, и насквозь промок сюжет
и стал, прозрачный, виден до канвы –
нам ли, услышав: здесь водились ль вы? –
нам ли, слоняющимся в некой Палестине –
решать ночлег как приключенье, но
терпение ослов истощено,
а скольких мест святых не навестили
мы, странствуя в Земле Святой –
аой!

 

II

Сюжет доступен – пейзаж непрост
(об этом ниже...) – неподъемный мост
проскачем – чем и обеспечим кров –
но – умоляю – не смотрите в ров –
об этом ниже – только, ради Бога... –
нам низкий штиль, высокий наш аллюр –
разве позволят перейти, как средний люд
бы перешел – еще травить единорога –
а средний люд идет себе домой,
– Аой.

 

III

Оглянемся ли? Что вы – никогда!
Тогда, быть может, оглядимся – да!
И повод дай, чтоб уцепиться – на!
Как даль видна? не жмут ли стремена? –
не оглянуться, но оборотиться:
холмы имеют горный вид холмов,
туман вечерний – горький вид дымов,
и вид паденья в небо ищут птицы,
то вверх, то вниз, свисая головой.
– Аой!

 

IV

Вообще, возвышенности портят стиль
пустыни нашей – Господи прости –
мы, не моргнув, опустим возвышенья,
пустившись под уклон стихосложенья,
и тем достигнем, стало быть, – долин,
хотя и речь ведем о плоскогорьи.
Но уровень считается от моря,
но на горах стоит Иерусалим!
Но море Мертвое за ближнею горой –
– аой!

 

V

Пейзаж проехав, уцепили нить
за узелок – все можно изменить –
в шелковой луже милые черты
наморщатся... Аглая, где же ты? –
гладь покрывает выраженье дна –
глядь – в глубину заглядывать неловко –
благо – видна бы только подмалевка –
а то – изнанка грубого рядна.
Аглая! ...След постыл и след пророс травой...
– Аой?

 

VI

Аглая бедная! Понятно, что не ты
гулила горлицею чистой красоты,
но ведь была живой, а мертвой стала –
Аглая! как ты низко пала –
что опершись на локоть, не привстать!
Лежи.., Лежи.., покуда пожелаю
прижизненно на острове Аглаи,
опальный, горько-горько возрыдать
о смерти той, о жизни той.
– Аой!

 

VII

Ослы? Ослы пошли в сатин гороха.
Их жидкие мослы не без подвоха
луча скрепляет выцветший галун –
луны – точней, единственной из лун –
сквозь вышивку долин рельеф колен,
спит моль в садовых розах да оливах –
сообразим, что это справедливо –
пейзаж непрост – поскольку – гобелен –
а скучен – разве приютит другой?
– Аой.

 

VIII

Когда стемнеет, мы умерим пыл,
суставы разомнем, запудрим пыль,
почистим перышки, уставшие парить,
темнеет – потому умерим прыть,
и осторожней, не озорничай,
когда наощупь отличаешь слово –
оно – ей-богу – отзовется, а иного
ты молвить слова не хотел бы невзначай –
потом в потомстве будешь сам не свой.
– Аой...

 

IX

Хотелось бы остаться при своих?
здесь все свои, но кто же знает их?
Уже накрыли. Свет привнес слуга,
а то – порежемся – вдруг задрожит рука
доверенная в дружеские руки;
звонят в монастыре – как пузыри –
поплыли медленные в сторону зари
от колокола отделившиеся звуки:
покой, покой, забвенье и покой...
– Аой –

 

X

зевнем давно опустошенным ртом,
и черный шепот переспросит: «Кто потом?» –
следящий интерес в наследстве внук,
не покладающий окровавленных рук,
но наложить последние готовый.
(Как все-таки наследья дождались
при нетерпении таком потомки? Из
порезов предки вынимали нож фруктовый
и опасались раны штыковой
и в ней Антонова Огня?) Аой!

 

УЖИН

С УЧАСТИЕМ ОТРАВИТЕЛЯ ИЗ ЧИСЛА ОХОТНИКОВ

 

XI

Сколь многоног велик протяжен столь –
весь – монолог – неимоверный стол.
Разобраны охотничьи ножи,
за недостоинством столовых инструментов,
предложенных к разъятью элементов,
как-то: распутыванье жил-не-жи́л
крепленья крыл кивания голов
и певчих горлышек занятные устройства
познанья желчи на язык и вкус и свойства
и содержанье форма каплунов.

 

XII

Кто роком собраны сюда
избра́нны – в некотором смысле – господа,
чей пир – не более уступка естеству,
чем алый плащ Лилит, подвергнутый тушенью,
чем весь пожар любви ее – во утешенье
Лилит усадим во угла главу.
Презренный с музою уселся, а в проем
сел трубадур бедняжке одесную –
наполним полную ему, двойную;
напротив – Музе – капли не нальем.

 

XIII

Кто рогом призваны Лилит,
звались, как Кайрос повелит,
как зваться только мы и можем –
Лилит сказала: «Обожаю всякий сброд», –
вот и зовемся кто и как кому наврет,
или – как бесу на душу положим –
меланхолически поправил эскулап,
в забвеньи клятвы Герострата
уличенный,
воды не пьющий даже кипяченой –
бо был изобличен в травленьи пап;

 

XIV

По истощеньи иерусалимских лоз,
что слаще монастырского пилось?
Чья искусительская выглядит стопа
из-под перин разнеженной Европы?
Затем и бродим мы стопа в стопу по тропам,
дионисийские выделывая па –
сами – опивки гомерических пиров –
чужих пиров – чему не огорченны –
пьем неразбавленное – в чем подобны черни
а пьем бродячее – так не смотрите в ров.

 

XV

Пьем вина черные, пока на дне вина
не выкатится полная луна,
и вина красные облизывает с губ
язык, набивший сам себе оскому,
а вина черные еще глотком влекомы
к надтреснувшему горлышку бегут!
Еще глоток – и выдохнется – ах!
как черный пар души твоей, особа –
изюм бренчит об костяное небо,
гной винограда стынет на клыках!

 

XVI

Пьем вина белые, покуда дотемна
со дна не встанет черная луна!
Пьем вина столь прозрачные, что звон
уже опорожненных ямбов нежных
вселяет в нас нетвердую надежду,
что то же пьем, что пили испокон –
пей ты, любой! Достойно пить с любым –
пей я, я бы не стал пить в одиночку,
Пей ты, любовь моя, я знаю точно,
что только пьяной шлюхой и любим.

 

XVII

Итак, Лилит предпочитает сброд.
Пиит латынь прочел – наоборот –
жид утверждал потом – ему виднее.
За наших дам – поднял вино пиит,
но... Муза! Почему ее тошнит? –
хлебнула яду, по словам еврея,
обнюхавшего ей бокал: «Ой вей!
в вине пара карат Даров Изоры» –
какое там! тинктуры мухомора!
какое там противоядие, скорей!

 

XVIII

О, Муза бледная, как твой желудок слаб!
Ну, эскулап, цитируй постулат
«подобное – подобным»: мальчик, яду!
Уже бежит расхристанный лакей
через сераль, гарем и гинекей
сажать необходимую рассаду
в садах Локусты (как ухожен сад!).
Кусты в снегу, протоптаны аллеи.
Как холодно! А только потеплеет –
нарциссы высадим... Однако где же яд?

 

XIX

– Противоядия! Кружится голова
(от перспективы крепостного рва?)
– противоядия! Захватывает дух –
не прежде чем его испустит – тело –
оно совсем было уже перелетело
из лап могильшиц в лапы повитух,
и ряд причин поссорились (ура!),
наследство следствия деля, а мы на случай
противоядия от смерти неминучей
яд выпьем завтра, а помрем вчера.

 

XX

– Бедняжку жаль – достойно, как всегда,
взгрустнул домашний врач: так молода...
– Я отпивал – презренный молвил жид,
Лилит заметила, что с некоторых пор
на всех даров достанет, не изор,
а тело в ров, покуда не смердит.
Чем пир сошел, а нам ступать домой,
с тобой: красавица, хотя бы до порога –
с утра еще травить единорога...
– Не оступитесь – ветхий пол – аой!

 

МОЛЕНИЕ ОБ УДАЧЕ

 

XXI

– Воздай! за то, что были мы добры –
по крайней мере – до лихой поры
врем – до времен, когда расшили бисера
сукно ломбе́рное несчастного утра –
до той поры, когда пора, пору-
чик! как отрезать оборвать игру –
в домбру вернуть сорвавшееся «ля»,
в пасть возвернуть совравшееся для
и ради климаксу подверженных графинь,
что если благосклонны к нам (аминь),

 

XXII
 

не дай воспомнить нам и кто мы есть,
как стали днесь и как случились здесь,
девиц оплакивая всяческих – мертва? –
пустое – ров да рвотная трава! –
и в рот вернется топ по тропам яд,
и обернется в креп – крапленый ямб,
Бом, клоун, он и выдавит слезу
у друга Бима
в налитом глазу,
он скажет: Бим, умом своим раскинь –
те еще шансы воскресения. Аминь!

 

XXIII

– Дай нам вздыхать (поэтому дышать)
посокрушеннее – зачем лишать
неоправдавших ожидания одежд
покойницу, она хранила меж
стоических грудей мятежный дух –
представьте: муфты, пыль, ломбард – блюла от мух,
да нежных молей, да потравы на пирах –
теперь, с похмелия стирай душистый прах,
теперь проветривай, суши да нафталинь...
А все смердит мадам червей, аминь!

 

XXIV

– Отдай хотя бы то, что не Твое –
наших грехов холодное белье,
детей – своих, а не Твоих детей,
избавь хотя бы от Твоих затей
искать впотьмах с паническим ау
себя в Тебе – ведь где-то я живу?
искать Тебя в себе и переполошить
себя пропажею пропащая души,
впасть в суеверье, выучить латынь,
санскрит, иврит, и помереть. Аминь.

 

XXV

– Подай на блюде серебра-не-серебра –
склонения ингерманландского утра
к пажеству полдня и сенатству дня
и, время действия при месте сохраня,
благосклони к плебейским дочерям,
чтоб пить нам за полночь, но сана не терять,
а тем и резче зреть, давя в сердцах фитиль, –
крылатой бестиею осененный шпиль,
на позолоту чью, а токмо и гордынь
своих – чернь злато по ветру пускает в синь: аминь!

 

XXVI

– Продай – а это говорит еврей –
нас подешевле, только поскорей,
на выручку – не растранжирь ее! –
купи дельфинов или муравьев –
и только тем ущерб предупредим,
что ты продашь нас поскорее, Господин;
продай нас, обезьян своих, сагиб –
бесхвостых, сирых, безголосых и нагих –
а нет цены нам никакой, разинь
нам ребра и ложись туда. Аминь!

 

XXVII

– Задай нам сентябри, но поощри
имперские учить календари,
где осень – заговор, и где пока живой
июль накрылся тогой с головой
друже́ской финкой просто поразим,
он и пощады не просил, а как красив,
как августейш – сезон мечтательных молитв:
в ладони хлопни и войдет с комплектом бритв
раб-иудей, нальет водой бассейн,
и кровь нам не заговорить. Омейн!

 

XXVIII

– Придай – а это молится Лилит –
нам свойства уклоняться от ловитв,
и ноженьки несут меж гор и дол,
да ветром задирается подол,
сил нет дышать, пот по грудя́м течет,
сорочка разодралась об сучок,
и ветки уцепились за власа,
стою нага уж битых два часа,
ну! Холодно же, право – не волынь!
– А ведь действительно здесь холодно. Аминь!

 

XXIX

– Предай за то неверную Лилит
– что с ней – что бес? – а все не яфетид,
а подфартит, так нам хамит-слута
– семит пеняет: не богат, ага!
ага, мол, нам, и семенит перо –
а все не чествует словесности народ –
обиду чувствуем – и посему – сейчас –
(– о! – Кайрос, о!) как есть – не постучась,
войдем! (в белье? ужо шлафрок накинь-
те!) – о, они крепостники! Аминь!

 

XXX

– Не покидай! стрелой достань сюжет –
чтоб пал в саду – мы выйдем в неглиже
поутру щурясь – чтобы егерь преподнес
главу – в среде букета – бледный нос,
чтоб не гоняться-подвергать гоненью дичь
повествования под вдохновенный китч
охотников, а чтобы всякий мог
носатую главу поднять за рог
и похихикать над божественной главой,
уже отрубленной, и все-таки аой?

 

НОЧЬ

КОГДА НЕ ПОЕТ КОЗОДОЙ

 

XXXI

Ирония летает по ночам.
Сова ее, бессонная с заката,
при свете пристальном подслеповата –
сидит в дупле, но в полуночный час
летит добытчица и ищет нам добычу,
все видит, видит то, чего и нет,
и тушки теплые приносит на обед,
то в скобках клюва, то в когтях кавычек –
она – ночная хищница, сова,
спит днем, и безусловно в том права.

 

XXXII

Луну изобразим в углу, там ей светло.
Свободен левый верхний угол. В правом
и тоже верхнем пусть сова, буравом
просверлим для нее в луне дупло.
Пусть две луны! Пусть осветит одна
мою любовь с улыбкою глумливой,
а нас вдвоем с любовью несчастливой
пускай другая освятит луна.
– Себе не много ль две луны? а что другим?
– А сколько душ имеет андрогин?

 

XXXIII

Мы андрогин. Нам трудно по полам.
Лилит взволнована, Лилит сидит в постели –
мы пол ее переодели как хотели:
пол нагишом, а пол в мадаполам,
и вензель мулине по гобелену
мы вышьем шепотом и где-то в стороне:
– мой милый друг, идите-ка ко мне...
– ...но сколь вы, милый друг, не вожделенны.
зря, зря хлопочет некто козодой –
не петь со странгуляционной бороздой.

 

XXXIV

Пой, козодой... Оборотясь к Лилит –
тем самым выгонит, предполагая
с надеждою – Аглая, дорогая,
прельстителен ваш вид, но нас не пламенит, –
потянем кружева с ее коленей,
с надеждой на: «пойдите, друг мой, вон!»
Грешим с надеждою на оскорбленье, на афронт,
и – на худой конец – сопротивленье –
когда немилосердная сестрица
останется – нам – удалиться.

 

XXXV

Брат снимет флердоранж и ляжет брат с сестрой –
не порознь – не при невесте –
пой, козодой, – невеста вся в инцесте
и весь при интересе молодой,
пой, козодой! Однако, петь не стал:
не помнящим родства и петь не стану!
Где меч? – Изольда вопиет к Тристану.
Лежи лицом к стене, пристыженный Тристан.
А в общем гадость эта ваша сладость,
как разобьет вторая младость.

 

XXXVI

Ну, козодой... Молчит! А стало быть,
его молчание и вовсе непечатно!
Ну а несчастная любовь затем несчастна,
что знать зачем, так лучше не любить.
Но объясним сей эпизод бессильем
любить на людях, при луне, при мне,
при вас, сударыня, потушенном огне,
при вас, мой друг, как вы бы ни просили.
Нельзя любить. Не тянут за звездой
себя уздой. – Молчите, козодой!

 

XXXVII

Забыли, где повесили луну?
Смотрите! в угол ей пришлось забиться!
Не плачь, Лилит, чему не быть – не сбыться,
ступай, сестра моя, назад, к веретену,
и все сначала: пряжу расчеши,
мечтай о женихе, сучи основу,
лелей невинность или невиновность
стократ воспетой девичей души,
в которой нет ни капли сходства с телом.
– Вернись – кричит Лилит – я не хотела!

 

XXXVIII

А трын-травой, по правде говоря.
Вернись – кричит Лилит – мой друг любезный,
зря тыл постыдный бесполополезный,
а фас ей помавал не мене зря.
Гол андрогин, куда ему сокрыться?
В сад, за плодами зла и недобра?
Се плод – есть боб. А был банан с утра,
его вкушала бесстыдливая девица
вчера еще, так что же – без конца?
Лилит, другая ли прелестница?

 

XXXIX

...Смотри, мой беглый персонаж, который
пока не пойман и не взор,
как обнимает тень поэт и вздор,
что морок сей пиитова Изора,
смотри, как в свете нынешней ночи
еврей младой мнет груди мертвой музе –
смотри! не позволяй себе иллюзий,
что понял – почему, а понял – промолчи,
ибо слеза с щеки ее бежит,
или над ней горю-горюет жид?

 

XL

Как чужд наш сад – он полон пришлецов!
Кто на постое стал? гяуры, янычары?
любители психей, ботаники анчаров

едино гадят под крыльцо и деревцо.
Так страшен сад, доставшийся другим,
что мы к Лилит, да право, это мы ли?
ведь мы когда любовниками слыли...
– Ау, Лилит! – Ау, мой андрогин!
– Моя любовь? – Да, друг мой дорогой!
– Где ты, моя любовь? – аой!

 

БЕСТИАРИЙ

 

ХLI

Что гобелен – расшитая дерюга,
и как ни примеряй, прикрыть мала
сопящих нас в объятиях друг друга
в любви нашей, которой нет числа.
А небеса, затканные звезда́ми,
равно́ лежали ладно на Адаме –
и стыдно даже выговорить – вши.
Чем в складках неба шевелить созвездья,
склонимся к ним, расставив междометья
на караул по сторонам души!

 

ХLII

Рептилия, а Божья тварь! однако,
уж больно мерзкая, а есть еще мерзей.
Но с головокруженья зодиака
и нас бы в баночку со спиртом – и в музей,
и хорошо бы без кровопролитья,
и хорошо б соитья на наитья,
а ум естественно на два делить ума...
Сомнительно, чтоб Он был человечен;
у них там наболит, а мы здесь лечим –
у них там чумка, а у нас чума.

 

ХLIII

Целя любовь свою во цвете чумки
и тем в естественном отборе преуспев,
мы молим вас, в пастушеские сумки,
простушки, запасайте львиный зев,
и носорожий рев единорожий
пусть ёжит лебяди сиятельную кожу –
дрожи, зверушки. Боже вас храни
от променадов в долах зоосада –
там миф мычит и так телится стадо
в бубенные небесной чумки дни!

 

ХLIV

Ужо придется бедному зверью,
зажировавшему на нивах зодиака,
поставить крест на эволюцию –
чукчеподобный зек-полит-зевака,
впрочем, привычный к перемене мест на крест,
кивнет: гляди, брат-грек, на вьюжный вест,
и ляжет гад с ягненком от волчицы,
под знаком сим терзая требуху –
как содомийскому четвертому греху
у братьев-близнецов не приключиться!

 

XLV

...Лежит себе во рву Иерусалима
Муза – а мы себе врачуем зодиак.
Чуму на оба наших чума распалило
насилье: раз – напал на деву рак –
и два – стенанья – в зодиаковом вольере –
невыносимы – нам по крайней мере –
едино – рак льва задирает – свой черед –
известно наперед – заря едва –
и лев – то бишь светило знака льва
луну-единоверца задерет.

 

XLVI

А, собственно, что зверя разъярило?
на самом деле все наоборот –
играем мы по правилам звериным
и мир трубим в еще растущий рог;
чума не чумка, игры не игра
любовная, на деньги, в баккара:
что шулерство, а что и понарошку –
сейчас притворство – искренность потом –
подумаешь – и завернешь в притон,
входной билет купив у рыжей кошки.

 

XLVII

А что сюжет заткнули за манжет –
нечистая игра, а что поделать?
Быть в проигрыше полном? или же
год одна тыща девяносто девять
прервет игру была-и-не была
и нас сгребет с игорного стола
и, слушая грошей скороговорки,
ждать, как свободы, мотовства, ну а пока
бренчать свое в кармане игрока,
где дурно нашим дамам и шестеркам.

 

XLVIII

Год упаденья Санкт-Иерусалима
шел в хлев, к свиньям (однако – треф. Увы!) и
марьяж червей наших прогуливая мимо,
мы слышим толки впрямь кривые –
астролог из европ, каков иуда! –
мартиролог ваш гороскоп кричит, откуда:
лечи, брат, скот, покуда скот лечим.
А нет – трави – да буде ты мужчина...
– Так за почин! – врач вымолвил, и чинно
почали – ангельский прияли чин.

 

XLIX

А год-то к Музе лег. Союзные холмы
не будят в нас греховное – напротив –
мы спим в грехе, и тем греховны мы,
а бодрствуя – потворствуем природе,
греша естественно и прямо на нее.
Но убедимся, сколь согласно спит зверье:
стрелец и дева залегли в хлеву.
В хлеву – известно – девы безотказней.
А поутру, в виду стрелецкой казни –
повествование короче на главу.

 

L

В субботний вечер без-году-неделя –
в наш тысяча без году сотый год,
склонение к девической постели
испытывают равно гот и скотт,
гунн – скиф еще – куда им до приличий –
век девичий короток, как девичий
подол, и задран – не златой, так голубой,
но непременно с позолотою и с чем-то –
в век возрождения традиций кватроченто
из... о! пора сказать аой!

 

ТОЛКОВАНИЕ СНОВИДЕНИЙ

 

LI

Ночь так темна, что мы бы в ней могли
вполне поля посеять конопли,
собрать ее на рисовой бумаге,
и горсть семян своих собрать в кулак –
ночь так темна, что различим во мраке
пустою маковкою дребезжащий мак,
ночь так темна, что не позолочённым
шрифтом и шифром нам выводит вязь –
и светлый смысл, не ставший дымом черным,
прозрачен вовсе в голове виясь.

 

LII

Ночь так темна! Не разобрать письма,
что пишет сон и что читает тьма –
да завистью истечь литературе,
когда сова кукует на плече
тысячелетия сладчайшей этой дури,
что легче пережить, чем перечесть
и снова пережить, и на лету
вдыхать дымок кальяна иноверца,
что вниз течет по смоляному животу
из просто небом истекающего сердца.

 

LIII

Склонись над спящею и в унисон
читай ей сон на голубой висок:
полночный сок стекает по ска́лам,
змея танцует на змее, и жала
танцуют, и разъема нет телам,
когда б и гибель им не угрожала,
когда б и страсть не угождала им...
Склонись над спящею, раздвой язык змеиный,
когда бы можно так любить двоим,
чтобы на языках истаял иней...

 

LIV

 

Раскачивается несносный зной,
как облака над мертвою луной,
читается, как детский потолок,
грамматика утраченного девства,
где на пол сполз полупустой чулок
змеиной кожицей пустой с ноги злодейства,
читается распевно и само –
забыл, когда оставленное близким –
любовнице подметное письмо –
виновника посмертная записка.

 

LV

«Реб фон Задека ибн Юнг цу Фройд!
Ваше почтенство! Мы стоим горой
за Вас, мы чтим Ваш светлый гений!
Но мы в смятении, Великий Маг –
в бессмертных сурах Толкования видений
нам темно место, что поется так:
Лилит разъятое, разнеженное лоно,
явленное как бы издалека
суть пра- (читай «про-») память эмбриона,
а шире – по- (читай «пра-») родине тоска.

 

LVI

Ваше почтенство! Мы – примерный ученик.
Никто, как мы, к устам мудрейшего приник,
но в лоб глядели мы на дорогие
черты Лилит, а кабы это сон! –
мы не испытывали ностальгии,
ни мы, ни – кланяющийся нижайше – эмбрион.
О, чтоб Ваше почтенство утолил
не праздный интерес, но тягу к знанью, ибо
мы – всё одно – пришли в Иерусалим,
нам все равно теперь. ...Заранее спасибо».

 

LVII

 

Мы все равно пришли в Иерусалим,
а вслед за нами в город повалил
толпою темной снег, и невпопад,
сам за собой – гуськом, настороже́н –
на звук пошел, глухой как снегопад,
на смутный лик накинув капюшон –
идет по следу, попадая точно в след,
край пелерины-пелены приволоча...
а домочадцы выключили свет,
и в дверь не постучать, и нет ключа.

 

LVIII

 

Мы все равно пришли в Иерусалим,
мы на холодной площади стоим –
не отойти по памяти искать
забытый адрес. Боже! сколько лет!..
Чужие вышли из прихожей, и опять
ошибка: не живет и дома нет.
И гаснет свет. И спутница вдали
махнула и вошла в подъезд ночной.
Аглая! Подожди меня, Лилит!
И кто-то – лязг задвижкою дверной!

 

LIX

 

Мы по знакомой лестнице взойдем
вдвоем – и порознь – в забытый дом,
и бес по имени Соученик – нальет портвейн,
попросит – расскажи, и живы ли?..
И заболтаешь, торопясь спросить о ней,
запропастившейся невесть когда Лилит.
И бес, который мне портвейн налил,
так улыбается, что больше не вернуть!
Мы все равно пришли в Иерусалим,
в пути забыв, куда держали путь.

 

LX

 

И нам нельзя уйти. Неумолим
тот снег, что вслед пришел в Иерусалим
и затоптал следы домой. ...Так, ребе,
мы видим: пуст наш вид и кем опустошен –
и кто на смутный лик в проклятом небе
непроницаемый накинул капюшон!
Кто, ребе, кто, Великий маг,
нас за руку возьмет вести домой
по первому снежку – распахнутому – как
пах девочки моей – пах первый снег. Аой!

 

УТРО,

СЕЛЬСКИЙ ВИД С АЛЛЕГОРИЯМИ

 

LXI

 

Свое сияли звезды в Вифлееме
и осыпали Вифлеема кровли,
и рыбкой в теплых водах плыл младенец
нечеловеческой – как представлялось – крови –
наутро ни плодов, ни звезд –
в саду шуршит солома и не деться
от холода, и зябко виден крест
в заглавьи жизнеописания младенца,
как ни чадили звезды, но с утра
осыпались и стали мишура.

 

LXII

Горит Иерусалим-александрит
в бездымьи, только воздуха клубленье,
и то ли сам Иерусалим горит,
то ль вкруг его – неверные селенья –
ввиду Джаблута, вставшего в гряду,
рядя́тся стойбища в стеклярус-дурь да ленты –
куда последнюю, уже фальшивую звезду
несет ручей, что нарекут интеллигенты
руслом чего-нибудь, чего на берегу
лежит наш свет, обернутый в фольгу.

 

LXIII

 

Еще едва читаются из мглы
холмы, и руки стынут небывало,
заря заплесневелые скалы
шелками алыми еще не выстилала,
еще я безнадежно вас люблю,
моя Лилит, еще я безнадежней
обычного – себя на том ловлю
по сну забытому в моей отчизне снежной,
что утро нам являет наяву
дурашку-Музу, околевшую во рву.

 

LXIV

 

– А тело где? – Пардон, какое тело?
– Отравленницы. – Вы с ума сошли!
– Не может быть, чтобы за ночь истлело.
– Все так, но ведь его не погребли!
– Во рву смотрели? – А по-вашему, я где?
– Простите. Знаете, давайте философски:
коль вознеслась – ей ангельский удел,
сама ушла – тогда удел бесовский...
– Не мог так быстро съесть ее шакал?
– Вон сторож! если только он не спал...

 

LXV

 

Ата шомер? – Ума рецон кводо?
– Райта по гуфа шель Муза? – Ма зе?
– Гуфа шель Муза. – Слах на ли, адон,
ата мевин англит? – Эйзо тшува зе?
Райта кен о ло? – Азов оти,
ата мастуль, ома?.. – Хайта по Муза,
аваль мета... – Тишма беацати,
аль тедабер шикор аль гамезуза.
Телех ми по!.. – Шалом, легитраот
...
– Пошли, он, видно, полный идиот.

 

LXVI

 

– Так что же он сказал? – Что, мол, не знает.
– Вот шельма! Видно пил всю ночь. – Небось.
– Смотрите, Белый, косточка мясная!
– Смотрите, Рыжий, сахарная кость.
– Однако, Бим, есть и на нашу долю...
– Однако вкусно, Бом, прошу вас, Бом!
– Однако и пора, пойдемте, что ли?
– Однако птичка в небе голубом.
– Однако и спасибо за вниманье –
мы оживили вам повествованье!

 

LXVII

 

Ночь проведя в неправедных трудах,
пиит созвучия считает в птичьем гаме,
толкует птиц полет и зов читает птах
бессонными и черными кругами,
его укачивает пятистопный ямб,
он рвет и нюхает и снова рвет ирисы,
целитель – новым ядом обуян –
для вивисекции подманивает крысу,
из тех, что на задворках сада
дерутся за объедки маскерада.

 

LXVIII

 

Ночь кончилась. Песочные часы
отбрасывают тень на солнцепеке
почише солнечных, ведь тени их косы,
что свойственно предметам одиноким,
чье назначенье по возможности не врать –
затем они и стали в одиночку.
Все заняты: играет с крысой врач,
поэта осеняют голубочки,
с Лилит спустился вниз исраэлит.
И он не он, и эта не Лилит.

 

LXIX

 

Закат, сударыня, был на руку нечист –
он шел с червей, а бубны пики кроют –
в саду расквартированный горнист
уже напыжился, уже играют Трою,
слепые статуи стекаются к ручью
омыть места публичного влеченья –
живая речь стекает с них – кто знает, чью
речь завтра отнесет ручья теченье,
к восторгам этого, чья тонкая рука
терзает холку верещащего зверька.

 

LXX

 

Сними с губы проказу конфетти,
все одурь-дурь, да маскерад глумливый
и нечестивый – Господи-прости,
закончен, будем полагать, счастливо –
и вновь ведет себя единорог
кругом себя в тумане по колена,
хрустит, вцепясь в единорожий бок,
бумажная звезда из Вифлеема –
я загадал, что раньше чем со мной
он поравняется – вернешься ты. Аой.

 

ВИДЕНИЕ ЕДИНОРОГА ЛИЛИТ

 

LXXI

 

Покачивается несносный зной,
как обморок в ногах у тени детской –
влага во рту Пустыни Иудейской
когда еще забыла быть слюной –
и сыплется из дыр песчаных сот –
как пчелы мертвые гудя – стоит песок
вне ветра – маревом – змеиный зрак
мутнеет так, и роговеет лето –
едва не звякнув, словно снятые браслеты,
змея оглядывается, еще не слыша шаг.

 

LXXII

 

Свет в черном. Раскаленная луна –
дыра небес – зияет солнцем стертым –
имеет вид скорее натюрморта
пейзаж луны под небесами сна,
и посетители пустынного музея –
какие ангелы на этот мир глазеют –
чета мужей невинных, словно дев
черты в круги червонных циферблатов –
в яд окунувшись с шепотом булата –
змея застыла, снова отвердев.

 

LXXIII

 

Кудря́ми пыльными чело завесив –
что не видать улыбки, став на камень,
Лилит танцует белыми ногами
по бисеру – в ушах кати́тся весь он –
как бес в жару смеется тень, хохочет,
вконец от хохота ослабнув, – топчет
Лилит на ощупь музыку свою –
по слуху абсолютному, вслепую –
так и змею топтала бы – какую
еще под пятки ей плеснуть змею!

 

LXXIV

Голее бреда полуденного скопца –
то стан нагой, то таз колебля полный –
плывет изображение – и волны
не позволяют разглядеть лица,
где расшипелся, улыбаясь, демон –
когда б мы знали ужас этот – где мы? –
на холмах каменных среди камней пустыни
посмертным солнцем темя осеня –
не в черном сердце выжженного дня –
в его отверстой ветхой сердцевине!

 

LXXV

Тень ослепляет – вкруг ее темно.
Светило день обходит стороною,
и волосы шевелит тишиною
от рева зева дудки костяной!
А те – два ангела под облаками гор,
случись меж ними третий – разговор –
крылатый как они, но смерчем взвинчен –
увидели бы смысл текучих форм,
и он бы изменялся быть с тех пор
змеиной девою с улыбкою деви́чьей.

 

LXXVI

Змея жива, куда ей течь, змее?
Она встает с камней, себе зеркальна,
ее металл стал сталью вертикальной,
и ум убийства есть в ее копье –
не стерегла она, но сторожила,
чтоб так визжала добрая пожива,
когда ей боль безумье повелит!
Вопьет от тела боль и ей упьется
змея живая – ей Лилит смеется –
змея мертва – смеется ей Лилит!

 

LXXVII

Так танцевала на змее Лилит.
Змея – опять плывет изображенье –
встающий ветер встречного движенья
по ветру тело еле шевелит –
змея конвульсии себя влагая в тело
еще течет куда она хотела,
сухая кровь – но кожицу прорвав,
прах – вытек и потек, куда и канет,
язык раздвоился, раскачивает камень –
Лилит танцует, а она мертва!

 

LXXVIII

Возьмет ее, возьмется кто желать?
Когда в любви лицо она откроет,
и глянет из колеблемого роя
гримас – одна – с какою и жила –
пока шла речь о ней, пока
тот гул и зуд разворошенного песка
звучал и слышался все это время –
как – тишина – когда вздохнет дитя,
от поцелуя губы отведя –
когда змея с камней долижет семя.

 

LXXIX

Она мертва, ей надо ускользнуть,
уйти сквозь камень, стать одной из трещин.
Никто уже не будет ею встречен
в пустынной местности, и лишь когда-нибудь,
в повествовании уже иной отточки
с глаз слезут роговые оболочки,
как лепестки янтарные шурша –
поднимется лицо с защечным ядом –
и кто-нибудь другой возлегший рядом
возьмет тебя себе, змеиная душа!

 

LXXX

Змея растоптана. Скользят копыта
в жиру по рыбьим небольшим хрящам –
змея жива! течет она журча,
искать живой есть кто и кто забытый,
мираж кто, зрения обман пока,
как ангелы, поднявши облака
песка вдали... зачем я голос твой,
покинувший чистилище для рая, –
зачем услышал? – снова умираю
тогда... – любовь моя, Лилит моя, аой!

 

ГОСТЬ

 

LXXXI

Аой! Однако кто пробить велел
брешь в том, что было чудный гобелен?
Побила моль (то, что бы мы не стали) –
так наказуем реализм детали
любовно выкраденной кем-то из воров
со склада быта в Музы гардероб –
где все притворство, где все наизусть,
где шерсть такого тонкого сученья,
что зеркало ей зарастает – ну и пусть!
не перед ним же быть разоблаченьям!

 

LXXXII

Случалось быть собою без прикрас?
А станет профиль зеркалу анфас
и – сплыл перед глазами визави –
а где ж тогда объект твоей любви?
А фасом зеркалу оборотиться в профиль –
гляди – уже с тобой почти что вровень
объект любви с субъектом совмещен,
и недостойны созерцанья – оба – хамы –
вертись-вращайся век свой, дурачок,
перед поросшей шерстью амальгамой!..

 

LXXXIII

Начать разоблаченья? Но, увы!
из мягких тканей выйдет головы
китайский череп – демонов беседка –
нам однолетка – и бренчит монетка
язычеством не старше пятака,
где червь во рту заместо языка!
и что песец не съел – шакал – не птице выпи,
но той за то, что ворона и не поет –
и очи глаз моих и ваших тоже выпить –
и косный смысл пусть она сосет!

 

LXXXIV

Мозг – вкусный костный смысл – однако эка
предательски дрожит мешочек века,
по теплым каплям выместив секрет:
мы были налицо – а вот и нет!
а вот и нет – а вот и потому,
что хватит шкодить у вдовы в дому –
в дыму и сере грозный грянул муж!
и жестом отгонения от роз
навозных ос и невозможных муз –
хозяин – обществу показывает нос!

 

LXXXV

Навстречу кубарем летит Лилит:
– Вернулся?! у тебя усталый вид.
Ну как там? Хоть бы весточку подал.
Вся извелась, так долго пропадал...
– Ах, – произнес поэт. Сказал еврей: ура.
Надолго к нам? Врач буркнул: чур-чура!..
А муж совсем не склонен отвечать.
Стоит, дрожит и брякает кирасой,
и на челе его стоит печать – печаль,
не выразимая никем еще ни разу.

 

LXXXVI

– Лилит вдова? Скажи на милость!
Сама сказала иль проговорилась?
– Мертвец стоял под окнами, воочью
точь-в-точь следя за проистекшей ночью...
– И хвать! за обоюдоострый меч...
– Распутной жизни скверною истечь!
А, впрочем, что вам мертво не спалось?
Руки по швам. Не дальше коридора
стоять! Как следует стоять, держа поднос
для карточек шального визитера.

 

LXXXVII

Так будет с каждым, кто попрет и посягнет
на своеволья авторского гнет,
поскольку мы способны к вашей смерти,
а к нашей жизни – вы еще проверьте –
Так поступили с мужем мы, а вы? –
так вот, поскольку мы всегда правы –
так будет с каждым. Подтвердите, Бим?
Не правда ль, Бом? А если я не нравлюсь,
и неохотно вами полюбим –
так что же, приглашаем вас на травлю!

 

LXXXVIII

Денны, обыденны, поэтому постыли,
пусты ловитвы иудейские – пустынны –
гриф сверху – снизу тень – факсимиле:
с неверным – подлинно – лежать ему в земле
Святой – чирк – на полях, что изредка
и оставляли – птичка! Пеночка!
Печаль: значенье и звучанье несовместны,
как пение и действие в штаны,
как сочетание чего-нибудь – и бездны,
меня – с любовью, немоты и – тишины.

 

LXXXIX

Днем сад похож на огород садовый,
на вертоград моей подруги вдовой,
на плац-парад, на регулярный труд.
Потом – когда любимые умрут,
любимая умрет – пополнит ад –
ад и напомнит повседневный сад.
Но буквой «хер» над нами изготовься
скрестить крыла свои, о сад, по сторонам –
увидь нас – сон – где мы не снимся вовсе –
мы не приснились – сад приснился нам!

 

XC

...Никак я в сад ночной опять спустился,
где, призрак, рыща сладкого гостинца,
топтал подлунную холодную росу...
Но – вон! Нам псов пора кормить и сук!
(Сад – миф ему товарищ, сад нетварный!..)
Ввиду охоты нам пора на псарню,
Нас ждут орлы наши, не суки – а орлихи –
когда мы кормим их – мы сам не свой!
Покамест – дичь – единорог Прекрасноликий
и псов кормление трубят рога: аой!

 

КОРМЛЕНИЕ СОБАК

 

XCI

Любви моей – Лилит – не повезло
в единорожей – на одно лицо – охоте –
нам протрубили, что «олень козло-
подобный мыслим (Аристотель),
поскольку он не существует
», твари
сыграем надлежащий комментарий,
щипля шелка на пяльцах лиры бальной,
на «ля» настроенной на лад сентиментальный,
и альтом шелковым червям подпой:
– аой!

 

XCII

И выводи немыслимую тварь,
какой она вела себя когда-то –
лазурь Берлина, Византии киноварь
плеща по обе стороны заката,
по гобелену-дню-основе тканной,
где были вышиты растения и камни
в гармонии: я вас люблю, но несчастливо.
Где спал урод – там вырастет олива,
но роза вырастет, где спал урод слепой!
– Аой!

 

XCIII

А наяву им каждому – по лани
желанной, чтоб облава удалась!
или охотиться им за перепелами,
лелея всем простительную страсть
к убийству с целью усластить желудок –
им нету дела до змеиных шуток,
им снится Бом, их утром будит Бим,
их к Музе интерес неистребим,
поскольку та им кажется нагой.
– Аой.

 

XCIV

А нам уже – по истонченьи шелка
и лыко всяко – и в строку оно –
изображенье пяльцев и иголки –
все, чем расшить позволено рядно,
а вышить лик запретно – поелику –
известный облик – лик прекрасноликий
неуловим, как есть неуловим,
когда в жару лежит Иерусалим –
свет лунный – шелк – вплетенный в зной,
аой.

 

XCV

А нам уже – проснуться и бежать –
к облаве созывают населенье.
Пора покинуть место кутежа
для нового судьбы увеселенья.
Что шелку в груде вышитых дерюг –
я, может, вам поэму подарю
почище этой в пятнах желчи черной...
Я все оставлю вам – характер вздорный
и своеволье вместе быть с толпой –
– аой.

 

XCVI

Мои загонщики, рога наизготовку!
Что шелку, что охоты в голове –
пронесся я по самой тонкой бровке
на ликах мира, коему внове,
что выплелся еще один орнамент
музыки, проигравшей перед нами
на свете все – у света на виду,
что толку, милые, что все же я гуду,
гордясь своею костяной трубой:
– аой!

 

XCVII

Трясись охота день-деньской и полдень
на сивом мерине-пернатом-жеребце –
битюг задумчивости был исполнен
еще когда прогуливал лицей –
Лилит на зебре – по своей охоте,
на вепре – лекарь, трубадур – в пехоте,
Аглая, черт возьми – на помеле,
трясись, о Муза, в каменной земле,
еврей – на бричке – по Земле Святой...
Аой!

 

XCVIII

В охотах дней – а правильней – ночах
благополучные проходят наши годы –
зря книгочий от огорченья чах:
мол, легендарное искусство гона
мы не оставим внукам наших дев...
Забудем, что ли? В стремена не вдев –
стоп? Чу? Бренчат по ветру стремена!
Темна акустика небес, темна,
но чтобы ни погони за спиной?
– аой?

 

XCIX

Врем-времена! Но Бим седлает О́гня,
и явно оседлает к сентябрю,
а Бом не в настроении сегодня,
и пони бледен и вообще угрюм –
лошадки дрянь, и их телеги стары,
друзья! не нравится мне эта пара,
и в повести, по чести говоря,
и Бом не к месту, да и Бим зазря,
но не мотнуть последнею главой!
– Аой!

 

C

Прекрасноликий – дичь – преданье
не врет направо и налево – он
прекрасно уловим в Трансиорданье́
в охотничий, какой ни есть, сезон
зари – и в сумерки, и поздно или рано –
в тенета ямы на живца арканы
лягавством гончих ловчих и борзых –
как розовый любви моей язык,
мелькнувший в темной пасти ротовой.
Ату, охотники мои, аой! 

 

Система Orphus