ПЕЙЗАЖИ И НАТЮРМОРТЫ

ВИД НА КРЕПОСТЬ В ЯСНУЮ ПОГОДУ

 

Июль оркестры играют.
У яблонь, как серьги в ушах – соловьи.
Скажем –
и отвернемся к беленой стене –
скажем по правде,
а что бы и нет, лемуры мои –
грустным,
сказать по правде,
представляется
мне:

скажем –
был-да-сплыл, да в бумагах расплылся сюжет –
ветки смородины,
скажем,
крыжовника,
скажем –
по́боку тропке садовой –
и намок и пропахнул манжет
той, что вовсе не жжет –
мокрой крапивой сладкой цветущей медовой.

...бренчат, как серьги – в ушах – попугаи бренчат расписные!
Думал я в эти дни...
да и ведал ли в у́тра иные!
пальчики эти белые – речи эти хмельные... –
крепостные
мы –
и беглые
мы –
все одно –
крепостные.

Попугай, попугай!
не дарованная – вся свобода наша ворованная,
родина нам – людская.
Вся порода – думал я –
природа нас – воровская.
Что нам плен-Вавилон-отечество,
лемуры мои,
да?
Драли нас на конюшнях, чего уж там!
соловьи – говорю – лепота!

...А здесь бей-басурман Буонапарте побил,
уж такой был циник.
И крепость важно кивнула вода́м
согласно:
«Акко...»
Сласть,
что арапский сулит офеня,
а ты сиди и соси свой финик,
в виду крепости Акко:
мол, так мол и так мол.

То ли с Итаки яхта,
то ли на Итаку яхта.
Мечта – не бухта,
а только затянешь: «Ах ты!..» –
плюнешь
и отвернешься к беленой стене –
крепость –
она же –
прочность –
антистрофа волне.

...в покое
замка псов-рыцарей-госпитальеров
немноголюдно:
«Приема нет»
дело идет к полудню
в тень
совершить шеш-беш
конец бакалее.
Терраса покинута,
с горя терраса болеет,

бредит в жару терраса
– так-то, лемуры мои! –
что она – веранда,
и что не перебирают ей пыль кипарисы – но играют июль оркестры,
о лужах тужи́т,
недужит веранда,
себе не находит места,
и утешает –
как может –
себя Кораном.

К слову:
бедный средний туземный род –
как один – рыбари-христиане
...
Не то –
мы – беглые –
из средиземных вод
мы тянем-потянем нети –
пальчиками-да белыми-да с остриженными ногтями
однако,
кто говорит, что мы прерываем нити?

...Акко
в уши вошел караван с грузом иголок
таки
вышьем-ка пальчиками умелыми –
и лучше сейчас, чем потом –
парус,
чей долог и темен путь до Итаки.
и – крепость,
и – гладью, лемуры мои,
не крестом.

 

ПАСТОРАЛЬ

 

Затем, Мария, что нейдут волхвы
я поднесу по случаю явленья
вам – гороскоп соломенной вдовы –
и звезд – Ему, подобранных в селеньи,
или на холмах, где столь даль светла,
что из глазниц преполненных сочится,
или в долине, где перепела
свистали – а туман еще дымится,
и колокольцев отдаленнейших отар
невинный звон доносится: Мария!
И не поправив, эхо повторило
в тумане сонном в колокол удар.

 

ШАХМАТЫ ПЕРЕД ЛИЦЕЕМ

ОФОРТ

И. Г.

Время
действия на доске:
день четвертый –
йом р'вии
среда:
свечи и шахматы –
белые начинают:
едва,
мадам...
дождь склонился к пустыне, он тотчас топит себя в песке.

Иными словами аллегория времени есть
вода.
Дабы
времени истеченье
не уподобить реке, например, Иордан,
или к заливу истекшей реке –
я,
мадам –
и говорю:
дождь топит себя в песке.

День четвертый:
белых коней
меняем
на черных коней.
По этому случаю что за метафорой обогатил бы словесность друг мой поэт и масон.
А мне вот
ветр
с залива
и все холодней,
снег и песок мне, мадам, снег и песок.

Я, верно, влюблен,
и еще раз
шах!
и тоска, знаете ли...
А не бывает с кем?
Размышляйте, счастье мое,
не буду мешать.
Дождь,
говорю,
топит себя в песке...

– и –
клубился пар из черных канав
– лететь –
вздымался дворцовый парк,
а в нем
вели дерева балет,
и пылал Лицей
тяжким
зимним
огнем...

– и –
милая
...когда отвалил паром и понесло по реке
– говорил же я, что аллегория времени есть вода –
слепые льдины сплывались и тыкались в руки мне...
шах,
мадам,
дождь,
говорю,
топит себя в песке.

Конечно, слезы, печаль.
Не веселит исход
игры...
(Карл заточен и сир, а в оркестре вступил гобой).
А вами я увлечен,
как и явствует из стихов,
то есть
масонской словесности –
то есть
само собой.

Допустите ль
разворошить ваш белопенный корсаж,
груди фарфора с розовыми сосцами
разъять,
и,
не в пример почтительней,
нежели многоученый механик ваш –
взвести пружину –
да,
госпожа моя?

...Объяснение
действия, имевшего быть на доске
в йом р'вии
в том,
что йом р'вии,
когда дождь склонился к пустыне –
он топит себя в песке.
Во имя любви
нашей,
во имя любви.

Не убегайте лобзаний моих!
Сколь славно в конце
концов
мы заживем вдвоем:
шахматы,
свечи,
словесность...
и
Лицей, Лицей,
пылающий тяжким, невыносимым огнем.

 

ПЕЙЗАЖ

ЛЕД. ПЕРО

 

Еще выводят вязь по черни –
как флот
из ненадежных вод.
Речь стала –
медленно теченье –
уже остановило ход –

речь стала;
шелковой удавки
не надобно, как в те разы –
рот стал,
он – черная канавка –
там лебядью
сиял язык!

Сух черный лед речей смиренных,
но словно пепел свой
легка
смерть
черновик посеребренный
лебядь небывшего стиха!

А мне отпустят –
все едино
пускать по ветру серебро –
и жизнь,
и пепел лебядиный,
и в наст вобьют мое перо.

 

РАЗРУШЕНИЯ С ПТИЧЬЕГО ПОЛЕТА

 

Когда
в ладоши наконец ударили –
тем
прекратив раздор –
в ладоши наконец ударили,
а мы мололи вздор,
когда в ладоши наконец ударили,
и выбежали дети в коридор,
а мы в смятеньи и с вещами
все тот же доборматывали вздор...

Когда в ладоши наконец ударили –
когда
неторопливо и печально –
уже руины осыпая в зарево –
высокий горизонт пожал плечами,
когда
день, накренясь – уже – катился в адское,
а друг за дружку все цеплялись мы,
шепча навыворот дурацкие
бессмыслицы-псалмы,

я
закричал о ней!
Она
стояла на ветру холма одна,
на холме – на пустом – ветру,
пламёна трав цвели вокруг –
цвели вокруг
пламёна легких трав,
цвели в дыму –
и восползали маки по холму.

я
закричал о ней слова влюбленные,
и
оглянулись
мы:
на холм всползали маки воспаленные,
а воздух был бесцветен над пламёнами,
а нас,
как пепл,
сдувало с бахромы.

 

ПЕЙЗАЖ С РЕЛИГИОЗНОЙ ПРОЦЕССИЕЙ

 

Сбредутся
сумерки-вереницы
плестись по улицам
к молельням своим
и примутся там молиться,
не назвав,
кому
они молятся.

А из окна кофейни, если зажмуриться,
или, как ты погодя
и скоро –
растрогаться –
вид на дождь.
И словно солнечный проблеск,
слышно сквозь дождь разговора:
«Молод. Представлен к розе за доблесть».

Сюжет деянья:
[светлая ночь, слезы]
– Скажи на милость!
– Блюдце разбилось.
– Какая жалость!
Сюжет покаянья:
уловка с портвейном, что непременно розов.
«Молод. За доблесть достоин розог».

А наш белый карлик
[светило]
тем временем невысок.
Холмы перескочит
и там себе доалеет.
Тогда
покачнутся в черном холмы и сядут в песок
в обмороке Галилеи.

И тогда
пройдут эти мимо столов кофейни –
их вереницы
в сумерки отправляются по домам,
отмолив
грехи наши,
но перепутав страницы
ветхих изображений слов.

 

ЛУННАЯ НОЧЬ В ИЕРУСАЛИМЕ

 

Тишина междуречия такова,
как если бы райский ручей
протекал близ бумаги сей –
мы,
привычные к шуму вод,
обнаружили вдруг:
он иссяк,
и какой уж год
на месте его разваливается мечеть –
тишина междуречия такова;
в тишине таковой –
и шумерская речь сновиденна меж наших речей.

Подменяет пот
наш любовный мед.
И – ах!
как полный сосуд восполняет любовный пыл!
Стечение Тибра с Ефроном дает представленье где ад
(в чем тьма ночная с нами равняет слепых).

Легла
и сама постелила, где лечь,
утешаясь:
ведь
нужно –
и таланы мои
заменят медь
,
а ножны пустые –
меч.
А нужно-то было ртом саламандру ловить за кончик хвоста,
а, перестав улыбаться,
ее отпустить из небрезгливого рта.

...«...блаженна я буду, как ты велел...» –
с чем и легла на живот,
бесстыдливая, как жена, принимая от
сот перламутровых – сок,
но, возможно, и яд – так он болел...
О, жена не моя! (Нет, вы подумайте – «как ты велел»!)

Тишина
междуречия такова,
что не дрогнет сад.
Ниже
нашей любви ничего – и зачем?
когда
ночь на нас –
прочим
все нареченное –
над,
и
шумерская речь сновиденна меж наших речей.

Речей о том,
что мы напрасно вернулись, речей о том..,
что к воде средиземной идут по пояс пески – умирать –
и заходят в нее по колена – так должно им –
что, как неба мертвого побережье и край –
рвами на гору поднят город Иерусалим.

Итак:
– О, жена не моя,
как ты со мной нежна!
...«блаженна я буду,
как ты велел» –
это она,

лунное сало передернув спиной,
села,
сказала смеясь:
«Кажись,
бедный мой муж обесчещен тобою и мной...»
И прочие все мужи.

...когда занимался первый из четырех углов
Иерусалима – горящего – в дым!
а ты издавала стон –
сереброребрая ты,
недающийся в руки улов! –
о! мы испытывали восток!

Но когда
первый из углей адских тебя подпек,
я один
испытал восторг,
и дотла!
чего ты уже не смогла,
ибо
снился
тебе
Единорог,
ибо
спала. 

 

Система Orphus