ТЫСЯЧА ДЕВЯНОСТО
ДЕВЯТЫЙ ГОД

I

всадников сокрытолицых усталые кони влекли –
там
за веками у горизонта –
его ресницы разъяв –
выкатывался Аллаха тигриный лик,
и гладила шкуру пустыни рука в перстнях.

День обокрал менялу,
за угол ночи свернул,
алой подкладкой плеща –
вот его след простыл...
Степенная пара грегорианских минут,
оборотясь к пустыне, свою бормочет латынь.

Мрак на тусклые угли наступит,
дурак хромой
чертыхнется,
тоб оступиться опять.
Долго еще Иерусалим будет раскачиваться над тьмой
на каменных неизносимых цепях
. 

II

Итак,
мы сидим вкруг стола.
Нам еще далеко до утра.
Помаленьку в кости идет игра.
Тени комет и огней небесных стекают по нашим щекам,
а позади луны
восходит лицо Лилит, еврея безумной жены,
восходит
и разевается
черный рот
и произносит:
«Тысяча девяносто девятый год».

...все-таки жизнь длинна, лемуры мои, и так длинна,
что к середине ее забываешь и речь о ком;
повествованье, кажется, о других
и важных вещах, как-то: голод, любовь, война...
Пауза, как ребенок слуги,
стоит за дверным косяком.

Да вы ведь уже наблюдали танец Лилит
при воссияньи этой самой луны,
только сады были занесены,
и на Иудейские холмы снега легли.
...она танцевала в белом пустом саду
в тысяча девяносто девятом году.

Вы
ведь уже лежали,
уставясь в свод,
и чтица сновидений ваших расхаживала у головы
и оправленным в серебро коготком –
вот так вот –
пробовала:
а не живы ли вы...
вы
видели танец Лилит!
ваши губы в меду!
в тысяча девяносто девятом году.

– Но все поправимо, – сказал крестоносец, – пока сияет луна –
и взял Иерусалим и бросил как кости – и со стола
они покатились – что-то вроде числа
выпало нам.
(Нам всегда выпадает что-то вроде числа.)
Лилит, Лилит, наверное, числа с костей прочла.

...и танцевала еврея жена Лилит,
ибо была безумна она.
В сопровождение били лишь
барабаны вина.
Да-да! датская флейта подсвистывала у Яффских ворот им.
В тысяча девяносто девятом году в городе Иерусалим...

Кресты,
пришитые к его плечам,
приподымались,
когда он смотрел на
то,
как плясала,
власа свои волоча,
Лилит
пьяна,
и даже лицом дурна.
Выходил из-за плеча крестоносца слуга его час,
всем подливал вина.

...бьют барабаны вина музы́ку свою.
Разевается черный рот.
Ах, лемуры мои, пока барабаны бьют,
мы повторим урок:
снова кости свои раскинет крестоносец на турнире или в бою,
и – я. Когда тому станет срок.

Но, как говорил он: «Все поправимо, пока сияет луна.»
Я бы добавил – пока еще жизнь длинна,
пока на Иудейские хо́лмы снега не легли.
Час подносит вина,
и нам танцует
Лилит. 

III

Сядь, посиди со мной,
налей мне вина –
почти
несладкое это вино,
и выпей сама
немного вина,
и прочти:
«В белой халдее моей темь, и в черной халдее тьма».

Все я забыл, что хотел,
и –
знаешь, моя любовь –
и что хотел бы –
забыл вместе с тем –
вот и пишу о чем:
«В белой халдее моей тьма, и в черной халдее ночь», –
читаешь ты через мое плечо.

Посиди со мной.
А время спустя...
Ах,
кто же знает,
что будет с нами потом?
Нельзя искушать судьбу –
мы у нее в гостях –
все дело в том.

И в том,
что судьба – химера –
нехороша собою она.
И в том,
что я знаю меру лишь по части вина –
и – налей, хозяйка:
в халдеях моих темь,
и шахматные фигурки пошли по полям не тем.

Ты сидишь рядом со мною лицом к луне.
Говоришь – время,
я соглашаюсь – да.
А тем временем
по халдеям евреи гонят свои стада,
а дальше –
века-евреи
идут по моей стране.

А за ними диколицых тысячелетий орда.
Облик тот лунный, облик несут, как родовой тотем.
Ты говоришь – время,
я соглашаюсь – да.
Да,
шахматные фигурки,
Да,
по полям не тем.

Ты сидишь рядом со мной, но лицом к луне,
а я сочиняю письмо,
и кажется мне –
Ангел Смерти Мала́х га-Маве́т получит письмо,
а о чем,
ты
прочитаешь
через мое плечо.

«Пора подумать о смерти...» –
вот и думаю со вчера.
Думаю,
что пора, мой ангел, пора.
И та,
что сидит рядом со мной,
но лицом к луне, –
не возражает мне.

Пора подумать о смерти,
о ней самой.
Где вы крылами машете,
ждете, небось, письма?
В халдеях моих
тьма,
ангел мой,
в халдеях моих темь и тьма.

А смерти боюсь,
мой ангел,
боюсь,
но
еще молодец, и хозяйка со мной проста.
Ах, крылья ваши шумят и по небу бьют.
И
темнота,

откуда летят облака бесшумно давить холмы.
И
не слушают слов моих гости в дому моем.
Или не понимают меня?
и тогда
где это мы?
где это мы
и что будет с нами потом?

...а надо бежать,
так надо ль решать – куда?
Куда евреи прошли и никто не пришел назад.
Даже если вернусь –
я не узнаю свой сад
в городе,
в который я не вернусь
никогда.

Моше Рабейну
скажу я –
Моше Рабейну, а нам не пора ли домой?
...но мы отвлеклись,
душа моя!
итак – письмо:
«Прилетайте, соскучился, ангел мой».
А росчерк получится сам собой, как и все получилось само.

И уж если по росчерку на краю листа
не разобрать,
что в халдеях моих
тьма –
и в черной халдее тьма, и в белой халдее
не видать ни черта –
вина мне налей
и выпей со мной сама. 

 

Система Orphus