НАД НЕБОМ ГОЛУБЫМ:
Анри Волохонский

 

Анри ВолохонскийСвоим учителем в поэзии (с добавлением «в некоторой степени») М. Генделев считал Анри Волохонского. Значительное влияние, оказанное этим превосходным поэтом, прозаиком, переводчиком на современную словесность – сомнению не подлежит. Ниже мы приводим интервью с А. Волохонским и несколько его текстов (памятуя, что любая выборка из Анри будет страдать прискорбной неполнотой).

А. Волохонский родился 19 марта 1936 г. в Ленинграде. Окончил Ленинградский химико-фармацевтический институт. Работал по специальности, несколько лет провел на севере. В 1973 г. эмигрировал в Израиль, работал биохимиком, жил в Тивериаде, изучая Тивериадское озеро. С 1985 г. жил в Германии, работал на радиостанции «Свобода». Скончался в  2017 г. Помимо собственных сочинений (стихотворения, поэмы, проза, эссе, исследования), многочисленные песни и пьесы написаны в соавторстве с А. Хвостенко под общим псевдонимом А. Х. В.

 


 

СПЛЕТНИ И ПЛУТНИ

 

На литературные темы беседуют Анри Волохонский и Илья Кукуй

 

 

И. К.: Дорогой Анри, помню, как до нашего знакомства в 1997 году, проживая тогда в России, я тщетно искал Ваши тексты, потому что ничего, кроме сборника «Анютины грядки», который я купил на концерте Хвостенко, в пределах досягаемости не было. И «Митиного журнала» с Вашими текстами в сети тоже не было. Да и сети не было. Поэтому в Тюбингене, увидев в книжном магазине Вашу книгу «Зогар» и узнав из беседы с продавцом о том, что Вы живете совсем рядом, я набрался смелости, стрельнул у продавца Ваш телефон и позвонил. Поступок мне несвойственный. Так мы и встретились, чему я рад, потому что с тех пор имел возможность знакомиться с Вашим творчеством из первых рук.

После того, как Вы прислали Ваше стихотворение «Третий Рим», и я отправил его в литературно-философский интернет-журнал «Топос», где оно теперь и находится, редакция предложила нам вдогонку за «Третим Римом» провести беседу на литературные темы, на что мы с Вами любезно согласились. Позвольте вопрос: имеют ли для Вас разговоры о литературе какой-то смысл в принципе? И, если имеют, то в какой точке этот смысл начинается?

 

А. В.: Что б ни сказать о литературе, что б ни писать о этаких речах... Можно, конечно, поговорить о написанном или пописать о сказанном. В любом случае это будут сплетни. Если же сплетни записывать, то их род или жанр становится уже совершенно фантастическим: плетеные сплетни. Плутни, стало быть. Что ж, поплутуем немного, поплутаем по летнему лесу.

 

И. К.: В ответ на Вашу реплику о сплетнях и плутнях: в «Повести о великой любви Ланы и Тарбагатая» (Париж, 1991) космонавт Сытин плутает по космосу, ища ответ на вопрос «Откуда берутся бессмысленные стишки?». Пример подобных дан в легко узнаваемом стихотворении поэта Валериана Веронского «Уснул Поэт... И с ним уснули вещи // Уснули гвозди, проволоки, клещи» и т. д. Да и вообще, портрет русской словесности в повести весьма непригляден. Почему так? Может быть, с тех (еще советских) пор что-либо изменилось (в ту или иную сторону)?

 

А. В.: Дорогой Илья, мне кажется, что Ваше недоумение основано на недоразумении. Я вовсе не писал сатиру на нашу нынешнюю словесность. Я хотел пошутить немного над Валерианом и над Феофаном, не более того. Что касается вопроса космонавта Сытина («Откуда берутся бессмысленные стишки?»), то он относится к теории абсурда. Мыслители рассуждают: Вот абсурд! Какой абсурд... А я говорю: посмотрите на космонавта Сытина. Перед вами человек, совершенно лишенный фантазии, то есть сам он абсурд придумать не может. Но его посылают в космос с заданием, и он, всего только повторяя про себя слово «задание» и название своего корабля, создает совершенно невероятную ситуацию: скачет верхом на мандриле в мире, сочиненном в свое время гностиком Василидом. Ведь и старая учительница там – это Пистис София, и живет она в деревеньке под названием Огдоада, на восьмом небе. Обратите внимание, что вся история начинается с названий космических кораблей: астрожабль, небулоптер, спейсдрилл (вместо Ман Дрилла). Казалось бы, полная чепуха, но нет. Везде наблюдаются остатки и останки смысла. Если, конечно, смыслом считать что-нибудь существенное. Но смысл, вообще говоря, в нашем внешнем мире как бы существует или делает вид, что существует только на очень малых протяженностях. А в более общем виде – сплошной нонсенс.

Конечно, Вам интересно было бы, если бы я поговорил немного о Валериане. Поэт Владимир Тарасов сообщил мне, что вызывал его дух на спиритических сеансах. Дух Валериана был очень недоволен, когда Тарасов упрекнул его в несправедливом умалчивании о метафизической поэзии. «Это что еще такое?» – спросил я Тарасова. «Так это вы!» – отвечал он. И тут я вспомнил, что о метафизической поэзии сам Валериан как раз мне говорил еще в Петербурге, да я не понял, что речь обо мне. А что он говорил, я ей Богу не помню. И не знал никогда, что это я и есть.

Может быть, Вас заинтересует еще одно сообщение В. Тарасова о его спиритических упражнениях. (Оно опубликовано в журнале «Солнечное сплетение», номер 14-15, страницы с 9 по 23). Он вызывал дух Пушкина и беседовал с ним о гениальности разных поэтов. А в конце он приводит продиктованный стих Пушкина, который я прилагаю в полном начертании:

 

А. С. ПУШКИН. Стихи с того света

 

Зачем ты, милая, рыдаешь обо мне,
Был я с тобой не раз у изголовья,
Всё чаще поднимаются в цене
Желанья наши, это всё – былое.

Тоской заслуженной терзаясь и стыдясь,
Ты всё поймёшь, упав лицом в подушку.
И даже дьявола ручного не боясь,
Ты этой грани больше не нарушишь.

Свои желания пытаясь воплотить,
Твоя душа о невозможном просит.
Не сможешь никогда меня забыть,
И дьявол никогда тебя не бросит.

 

И. К.: Вы присылали мне две книги Тарасова, выпущенные в Израиле – «Азбука» (Тель-Авив, 1988) и «Terra Nova» (Иерусалим, 1991), которые я читал с большим удовольствием и пользой для себя. Знаете, Анри, я часто думаю: вот, изучают филологи литературный процесс, пишут книги, иногда даже учебники. Потом все благополучно помирают – не сразу, конечно, по очереди – рождаются и живут новые люди, им интересно, как оно было раньше. Читают они вышеупомянутые книги и учебники, поскольку других нет, и складывается у них определенного рода картина, имеющая с действительностью на самом деле мало общего. Так, я уже очень часто по рекомендации уважаемых мной людей наталкивался на совершенно мне ранее неизвестные имена (как, например, Тарасов) и страшно радовался, что меня в них сунули носом. И вполне вероятно, что подавляющее их число не найдет места ни в книгах, ни тем более в учебниках, и никто (почти) о них ничего не узнает, тогда как Валериана Веронского – разумеется, весьма значительного поэта – будут цитировать на каждом углу. Особенно это касается столь специфической ситуации, как рассеяние словесности по самым разнообразным диаспорам.

 

А. В.: Илья, конечно, многое от нас ускользает. В Израиле сейчас примерно сорок поэтов пишут на русском языке. Недавно скончался поэт Савелий Гринберг (слышали о таком?). Он был последователь Маяковского и футуристов. Родился в 1914 г., с 1930 г. сотрудничал в «Бригаде Маяковского», потом в музее Маяковского, но начал систематически печаться, только уехав в Израиль в 1973 г. В журнале «Двоеточие» за 2002 г. – издает Дана Зингер, на двух языках – его последние стихи, в частности:

 

ЁЖ – САМОЦИТАТЁЖ,

 

и еще очень любопытное интервью. Я к тому, что есть в Израиле и журналы на русском языке, и поэтов там печатают, хотя и не всех, и не всегда, и места мало, и денег на дают, и прочее в том же роде. Кстати, в том же номере «Двоеточия» перевод, сделанный той же Галей-Даной Зингер, статьи Деррида «Что такое поэзия?». И написано там, что поэзия – это такой ёж. Так что Савелий Гринберг сам все написал правильно. Обликом он походил на капитана Ахава, как его играет Грегори Пек в фильме «Моби Дик».

 

И. К.: Ежи – это, конечно, очень увлекательная тема. Ими и вышеупомянутый Тарасов интересовался. У него в одном стихотворении персонаж вопрошает: «Елка-осина-родная изба, скажи, что собой представляют ежи?» А то, что Вы рассказываете об израильской русскоязычной словесности, очень интересно. Солженицын в предисловии к книге «Двести лет вместе» пишет, что русско-еврейские взаимоотношения – это «каленый клин», и понимает свою конечную задачу так: «посильно разглядеть для будущего взаимодоступные и добрые пути русско-еврейских отношений» – как бы слабо надеясь, что когда-нибудь что-нибудь может быть и выйдет. А ведь в Израиле этот клин как-то клином и вышибают, и что-то происходит – может быть, все дело в специфике культурного (не)понимания?

 

А. В.: В вопросе о взаимоотношениях русской (или шире – европейской) и еврейской культур можно сделать следующие наблюдения. До 16-17 веков еврейская культура в Европе первенствовала, особенно в Испании в 12-15 веках. Но с изгнанием из Испании в начале 16-го века евреи стали отставать в отношении доминирующих представителей культуры, то есть философов, ученых и поэтов, но не общей народной культуры, где они всегда сохраняли первенство. Например, в отношении грамотности, которая была практически всеобщей. Лишь в 19-20 веках им удалось вернуть себе преимущественное положение за счет усвоения окрестных культур, но во многих случаях это означало ассимиляцию. Поэтому сейчас нет прежнего противостояния между культурами, как между общинами – еврейской и христианской. Но раньше-то оно было. И здесь необходимо ясно сказать, что в России еврейская культура была крайне мало известна. Все иронические замечания о евреях, которые бесплодно «учат свой талмуд», свидетельствуют только о невежестве тех, кто эти замечания произносит. Рядом, можно сказать, бок-о-бок с русскими жили читатели Талмуда, но для первых он оставался лишь символом толстой и непонятной книги. Были, конечно, исключения – ересь жидовствующих, секта субботников. Я написал об этом небольшую заметку под названием «Мататия», которая будет, вероятно, опубликована в Израиле. Это, кстати, в ответ на книгу Солженицына «Двести лет вместе», об одном моем знакомом субботнике.

Я думаю, что изучение русскими и в России старой еврейской культуры помогло бы делу, о котором Вы говорите.


Анри

 

И. К.: А что Вы скажете о каббале?

 

А. В.: Каббала – это еврейское предание. В Европе были философы, увлекавшиеся каббалой. Некоторые из них, правда, производили слово «каббала» от «кобыла», но это мало меняет дело. Создалась – веке в 16-м – даже «христианская каббала». Ей мы обязаны нынешним еврейским национальным символом – шестиконечной звездой, которую с того времени стали использовать как еврейский знак на издававшихся христианами книгах о каббале. (Старинным еврейским символом является изображение семисвечника, а не шестиконечная звезда). Сейчас появились русские специалисты по каббале. Очень хороший ученый Андрей Архипов, есть и другие. Сам я каббалой заинтересовался, когда мне было года 22. В Публичной библиотеке я выписал книгу Папюса «Каббала» и прочитал ее. Она мне не понравилась из-за надутого тона и ложной таинственности. Но в приложении к ней я обнаружил перевод Книги Творения (Сефер Йецира), сделанный Переферковичем. Он же перевел Талмуд. Этот текст понравился мне до такой степени, что я его переписал от руки и позднее выучил бóльшую часть наизусть. Я обдумывал его до 1983-го года, то есть лет 25, а затем написал небольшой комментарий. Этот комментарий вместе с основным текстом содержится в моей книге «Бытие и апокалипсис», 1984, Иерусалим, издательство «Малер». Кое-какие сведения о каббалисте Ицхаке Лурии я сообщаю в приводимой ниже заметке:

 

Галилейские ваалы

 

В 1975 году меня призвали в израильскую армию и поставили сторожить гору чуть восточнее Цфата. На вершине этой горы – называлась она «Гева», что и означает «гора» – росло кривоватое дерево с широкой и низкой кроной, а под деревом холмик. «Могила шейха», так мне сказали, но имени шейха не сообщили. Впоследствии я часто размышлял об этом дереве и могиле. Подобных знаков внимания ведь довольно много в Галилее, и я полагаю, что если бы удалось перевести имена «шейхов» с арабского на иврит или на латынь, мы получили бы целый пантеон древнего Ханаана. Не зря же сказал пророк: «Галилея языческая». «Шейх» передает местное древнее «Ваал». Так вот все это имена «Ваалов», то есть «хозяев».

Немного южнее Тивериады имеется могила учителя Меира Чудотворца, того Меира, который именуется «Баал ха-Нес», в буквальном переводе «Хозяин Чуда». Над могилой молитвенные дома, даже два таких дома – сефардский и ашкеназийский. Шутят, что в одном из них ноги, а в другом голова. Мы как-то пошли туда на праздник с лордом Филимором. Он был тощ и очень длинен. Когда дети хотели его стукнуть, пользуясь праздничными вольностями, сзади по голове пустой колотушкой, им приходилось высоко подпрыгивать. Атмосфера была языческая. Веселье, много еды на продажу, восточные звуки, ночная жара и эти дети с колотушками: день рождения учителя Меира. И я подумал: «А что, если все происходящее лишь прикрывает древнее празднество в честь Владыки Жара, хозяина-ваала по имени Баал Хамат, божества, управлявшего горячими источниками, которые истекают тут же в озеро из-под молитвенных домов, построенных в воспоминание о чудотворце по имени Баал ха-Нес. Ведь заменить «Хамат» на «ха-Нес» нетрудно. А старинный город Хамат существовал здесь с незапамятных времен, еще до появления Израиля. Его развалины сейчас изучают археологи.

В дальнейшем я много размышлял об этих и иных памятных местах: о могиле учителя Шимона и сына его Элиезера, о могиле учителя Акибы, о могиле Матерей. Есть и такая, там лежат Лия, Дина и Циппора, все в одной могиле. «Был у нас тут один министр религии, он велел сделать все эти надписи» – объяснял мне кто-то из знакомых.

А сейчас самое время рассказать об учителе Ицхаке Лурии Ашкенази. Он был сыном некоего Лурье родом из Польши или Германии, мать принадлежала к сефардской семье Франк. Жил он сперва в Египте, а году в 1570-м переехал в Цфат, будучи тридцати шести лет от роду. Здесь он основал школу каббалистов и развил устное учение о том, что Бог, то есть Беспредельный, которого называют Эйн Соф, сперва сократился и лишь потом создал мир. Еще ранее Луриа стал известен как поэт. В Цфате он любил гулять по окрестностям со своими учениками, указывая им доселе неизвестные могилы святых, о которых узнавал посредством духовной проницательности или откровения. Скончался Ицхак Луриа в июле 1572-го года. Он-то, я полагаю, и был тот «министр религии», который создал все эти могилы на прежних местах ваалова культа.

 

И. К.: Анри, а Ваши отношения с израильской словесностью сохранились? Вы же долго там жили. Какие впечатления? И воспоминания?

 

А. В.: Вы спрашиваете о моих отношениях с израильской словесностью на русском языке. Конечно, меня там немного и переводят, Дана Зингер, например. Но к сожалению, я не могу оценить качества этих переводов, хотя надеюсь, что оно хорошее.

Что касается моих прежних отношений, когда я там жил, то они были довольно приемлемые, меня печатали, а Израиль Малер, так тот даже издавал в своем издательстве «Малер», магазин русской книги. Но сейчас Малер скончался, повсюду новые молодые люди. Кое-кого я знаю. Петю Птаха, например. Это человек огромного роста и непревосходимой телесной мощи, с бритой головою. Он поэт странного направления, все на выкриках, на прозрачных листах и цветными карндашами. Часто меняет художественные приемы. Очень занятен.

Другой поэт по имени Михаил Король, или Кунингас, мне тоже нравится. Пишет он о херувимах, о разных пророках и сам понимает, о чем пишет. Из представительниц лучшей части укажу на скончавшуюся не так давно Анну Горенко. Очень была талантливая дама, кажется, сейчас вышла ее книга.

Вообще же поэтов там много, и все самых разных направлений и устремлений.

Из старых моих знакомых нужно вспомнить Майю Каганскую, тоже даму прекрасную и талантливую.

 

И. К.: Анри, возвращаясь немного назад: о Вашем ленинградском круге бытует мнение, наиболее отчетливо высказанное покойным В. Кривулиным в его беседе с В. Кулаковым: «аристократический кружок, знание языков, широкое культурное поле, восточная эзотерика и мистика, экспериментирование вплоть до наркотиков». Ваш комментарий о круге Верпы мне был бы очень интересен.

 

А. В.: Я думаю, что впечатления младшего поколения вряд ли имеют особый смысл. Кривулину наверное хотелось, чтобы так было, вот он и сочинил все эти пышные выражения. Ничего «аристократического» не наблюдалось. Алексей Хвостенко родился в Свердловске, жил в Туве, лишь позднее перебрался в Ленинград. Его отец реэмигрировал в 1940-м кажется году из Англии, его поселили в Свердловске. Вернувшись в северную столицу уже после войны, стал директором английской школы. Так что английский Алеша знал. Я тоже знал английский. Леонид Ентин же не знал, а Ефим Славинский этот язык учил в университете. Прочие – в том же роде. Отец Алеши скончался незадолго до нашего знакомства. Уж и не знаю, какое там было «широкое культурное поле». Звучит весьма лестно. Но я-то помню и другое, а именно, что моя бабушка, проживая в ссылке в Сыктывкаре, вынуждена была чистить ваксой сапоги местных чекистов. И еще я помню поэта Роальда Мандельштама и художников: Арефьева, Васми, Шварца, Шагина, Громова, скульптора Титова (знаком я с ним не был, но пару работ видел). От них, при полном «демократизме», исходило ощущение подлинности, которое и сформировало мой, если можно так выразиться, художественный вкус. (А вовсе не какой-то вымышленный «аристократизм». Это же неизвестно что такое.) Поэтому, когда я почитал стихи той при-ахматовской группы, у меня веры в них не возникло, равно как и желания завязать знакомство. Были они – по моему ощущению – искусственны и мелковаты. О наркотиках ничего говорить не хочу. Наверное кто-то ими пользовался, а кто-то нет. Не думаю, чтобы это что-нибудь значило. Что касается «эзотеричности», то могу привести нижеследующее рассуждение:

 

Воскрешение суфиев

 

В книге Стивена Рансимана о Крестовых походах рассказан такой случай. Саладин завоевал Египет и намеревался отбыть в Сирию. Приветствовать его на проводах собралось множество народа. И вдруг выскочил некто, выкрикнул малопонятные слова и исчез. Но Саладин сразу уразумел, что в Каир он более не вернется.

В примечании к отрывку сообщается английский перевод стихов, которые были услышаны Саладином. В моем переводе с английского они звучат так:

 

Наслаждайся взором волоокой Нежд,
Наутро не увидишь волоокой.

Поразительно, что почти бессмысленные слова могли быть истолкованы как пророчество.

Впоследствии я написал об этом поэму «Взоры Нежд». То был мой первый опыт воссоздания поэта-суфия.

Второй подобный случай изложен в «Путешествии» ибн-Джубайра. В начале 1183 года ибн-Джубайр отправился из Андалузии, где проживал, в Мекку. В дороге с ним произошло много занятного. Так, на обратном пути ему пришлось пересечь территорию франкского королевства в Палестине. «Король там Хинзир, – пишет ибн-Джубайр – а королеву зовут Хинзира». Арабское слово «хинзир» означает свинью.

Во время пребывания в Мекке ибн-Джубайр проводил ночь близ Каабы. Он и его друг лежали на каменных скамьях, пытаясь заснуть, а невдалеке кто-то очень красиво читал стихи из Корана. Вдруг голос смолк, а потом произнес:

 

Когда оскверню злодеянием день,
Да возвысит меня красота моих снов...

 

Друзья поднялись, чтобы посмотреть на удивительного поэта, но тот лежал без чувств. Подошла женщина и пристыдила обоих, дескать, взрослые люди, а что делать не знаете. Тогда они принесли воды из источника и брызнули в лицо лежавшему. Тот очнулся, встал и исчез во тьме, не сказав ни слова.

Удивительно здесь, что поэт падал в обморок от собственных стихов. Конечно, этот неизвестный тоже был суфий. Я воссоздал и его, написав стихотворение «У Каабы»:

 

Если буду унижен и сам виноват
Меня в небо счастливая мысль унесет
Даже словом иль делом пускай согрешу
Благородством мечты я оправдан навек
А когда оскверню злодеянием день
Да возвысит меня красота моих снов.

 

Собственно суфию принадлежат здесь лишь последние две строки, но для нынешнего стиха пришлось придумать еще четыре.

 

И. К.: Анри, Вы ведь не только «придумываете», Вы еще и много переводите. В России вышло Ваше переложение части «Поминок по Финнегану» Джойса. Продолжаете ли Вы это занятие? Была ли какая-нибудь реакция?

 

А. В.: О, это замечательное занятие имело некоторое продолжение. Но сначала о критике.

Сперва думал я не отвечать на критику. Но потом решил, что часть ее – это критика конструктивная, а потому отреагировать желательно. Конечно, есть ещё критика положительная, которая сводится к утверждению, что я сочинил развеселую ахинею. По мнению автора немецкого этимологического словаря русского языка доктора Фасмера, «ахинея» означает напыщенную и вздорную речь, а происходит это слово от «афинского красноречия». Так что я получил комплимент и обрадовался. А отвечать на нее – что тут отвечать. Ахинея и есть ахинея. В оригинале критики стояла, впрочем, кажется, не ахинея, а абракадабра, но это дела не меняет. Критика отрицательная сетовала, что текст непонятен. Кто-то вычислил, что я перевел лишь одну треть джойсова материала, а остальное все сам придумал. Автор заметки, лингвист, ссылался даже на своего знакомого голландского ученого, женатого на русской, специалиста по Джойсу, который не понял, и жена его тоже сказала, что не поняла. Что тут ответишь? Что надо было жениться на такой, которая все понимает? Но ведь дама честно призналась, что не поняла, так что в глупости ее упрекать было бы весьма не любезно. У меня тоже есть один знакомый американский поэт и переводчик, конкретный носитель языка и профессиональных навыков – так он говорит, что понимает примерно две трети оригинального текста. Остального не понимает. А сам Джойс – неужели он так все и понимал? Полагаю, что нет. Немного забывал.

Иное дело критика конструктивная. Это большая работа Константина Беляева, к которой приложен правильный – по мнению автора – перевод части текста о стирке белья. Как известно, этот текст (стр. 196-216 стандартного издания) замечателен тем, что в нем значительная часть слов происходит от названий рек и вод в разных странах мира. У меня сложилось впечатление, что К. Беляев действительно, приложил огромные усилия. Его перевод имеет, мне кажется, один лишь недостаток: он не смешной. Поэтому употребляться он может, скажем, для обучения студентов, не знающих английского, художественным приемам Джойса. Или для критических статей о самом писателе. Но и эта достигнутая цель уже оправдывает труд. <…> Ниже я привожу переложение начала, то есть первой и половины второй страницы этой же части «Уэйка». Иллюстрацией моих методов пусть послужит список названий рек – главным образом – и кое-каких других водоемов, которые я употреблял здесь по порядку.

Названия рек, а также ручьев, проливов, озер и болот: О (= вода, французское Eau), Лифея, Бабей, Облезак, Чука, Корова, Аа, По, Лимпопо, Удобля, Репа, Чёрная, Неде, Дельва, Сало, Колодичи, Пяхта, Плесо, Трубах, Ганг, Рено, Турбоя, Хирвиярви, Лепа, Нета, Мужа, Мужало, Кедручей, Елисей, Тутока, Тутова, Тенза, Тензуй, Ана, Редовая, Репная, Пистово, Пидма, Важена, Важа, Аллиа, Глубокая, Гирб, Куния, Большой Валдас, Майна, Рыкун, Рочевский, Липовое, Лек, Нековское, Неккар, Маль, Пала, Еучо, Ивье, Мох, Инн, Сковорода, Гук, Капш, Птичье, Уре, Лог, Свирь, Гряды, Каттегат, Гонгрека, Конецсарье, Адда, Ебоя, Ишь, Сележное, Гусева Кара, Гузега, Моза, Мышь-озеро, Разагат, Саранья, Окс, Бонга, Бембос, Бембоя, Кривое Колено, Аист, Пелгас, Бесовец, слог Без- в названиях разных рек, Хибое, Хаудан, Матолла, Майн, Марзос и Паруха.

Многие названия здесь взяты из списка рек Германии, а также из Словаря гидронимов юго-восточного Приладожья, составленного И. И. Муллоненом, И. В. Азаровой и А. С. Гердом и выпущенного в свет в 1997-м году издательством Санкт-Петербургского университета. Могу указать ещё, что Корова тут – это река не российская, а австралийская.

Сам переложенный текст отрывка привожу ниже:

 

Из книги Джеймса Джойса «Уэйк Финнеганов»

 

О
всё мне
скажи Анны Ливии о
ней желаю слышать. Об Анне Лифее. А ты знаешь ли Анну Ливею? Разумеется, все мы знаем её. Анну Ливиё. Всё мне скажи. Ныне ж скажи мне ж. Помрёшь узнавши. Когда знаешь, престарелый бабей облезак под чуку к ей, чтоб сама знаешь что. Да, знаю. Давай дальше. Тихо стирайся. И не обстирайся. Засучи узды и расслабь недоуздки. Да не бодайся же, корова – аа, стоп, пони, – по ли! по попоне. И что бы там ни было, они триниро удоблю на пару трое во Фьендешевом садике. А он кошмарная старая репа. Глянь на рубашонку. Дрянь рубашечка. Чёрная вода не течёт никуда. Ду-у-блин! Мокнет и мякнет с того самого часа на прошлой недельве. Сколько раз я уж её отмывала? Да я наизусть знаю все местечки, где б ему на сале соскользнуть. Чёртов бебес! Только три руки в кулаки, лишь бы ему своё плотичное плутение людям показать. Поколоти-ка его по колодичам колодкою да чтоб почище. У меня все пяхты опухли оттираючи эти плесовские пятна. В трубах слизь и грешная гангрена – всё на ней! Чего это он там, говорят, турбоял за хирвиярви в то крысьивое воскрысенье? Между лепой и нетой. Долго ли? Это и по новостятиям передавали, что он там вытворял: мужа с мужалом, кедручей вяжет хамфричей, елисей отгоняет, притирает и прочее. Но тутока будет тутова. Уж я-то его знаю. Куда течёт тенза, туда же и тензуй. Никто, говорит, а на то – некто. Как ты прильёшься, так тебе и отольётся. Ох редовая ты, старая, репная! Лишь бы с пистовой чтоб разнежениться, только с пидмою разок тряхнуться. С лев-бережка слева бурчит, с правой сторонки по праву урчит. Право, епископ! Браво! Как он голову держал, как важене подважал. Подмокших дев к аллиа он у глубокалиа со своим величавым гирбом, словно куния на пачкуния. Да не девка ли он сам-то? Большой валдас...Майну мямлит, а рыкун-то у него рочевский. На пробку затычка. Икать-заикаться, что в петле болтаться. Спроси хоть у легавого ликтора, хоть у липового лектора, хоть у нековского неккара, хоть у мальчика с палочкой. Как еучо ивье мохно поиминновать? Сковорода? Гуко Капут Птичий Лох? Да где он на свет являлся и вообще откудова взялся? Из Урготландии? Из Свирстогряда на Катекате? С Гонгреки, с Конецсарьи? Кто там ёбилир ей наковаленком ювиляр? С ведром или там с бедром, не так ли? А с главным, с тем, у Аддама с Ебой, она не расходилась? Ишь какая! Ты мне уткою, я тебе селезнем. Будет тебе гусева кара с перьями, прямо от гузага. Полной мерой. На грани времян страхи и стрёхи чтоб хиппи крысь-мысь. Моза в мышь-озеро. Она может стряхнуть все свои строчки с любовью до точки. А если им не перережениниться, так не к чему былбыло бы и разводиться! Саранья то, уксус сё. Бон-бембос-бембоя, а колено кривое. Кому там нужно было, чтобы он помогал у аиста с пеликаном на пару с бесовецкими и безодельниками. Слыхала я, будто наковырял он презренной маттоллы с майном, когда хитил хату у макарихи, этакий марзос! Паруха! ... – и вот в таком духе продолжается разговор.

 

И. К.: Знаете, Анри, у индейца Чингачгука, персонажа Фенимора Купера и детских анекдотов, было замечательное выражение: «Хау! Я все сказал». Мне кажется, отрывок из Джойса в нашей беседе – что-то вроде этого. Да и на мою пробку затычка. Я Вам очень признателен за столь содержательную беседу. Хау!

 

А. В.: Уах!

 


Топос: Литературно-философский журнал. 2003. 11 ноября. – (http://www.topos.ru/article/1759).

 

 

Анри Волохонский

СТИХОТВОРЕНИЯ И ПОЭМА

 

 

Вершина Хермона

 

Крылатое солнце стоит на скале
море во мраке, а небо – во мгле
Блестит перед ними взлетая
Вершина Хермона златая

Вершина Хермона сверкает как бык
Бока глыбы каменные горбы
Его голова как корона
Златая вершина Хермона

Исчезает Иштар на зари корабле
Киннерет в тумане и Хула во мгле
Стоит словно стража долины
Хермона златая вершина

Голубая вершина Васанской горы
Над нею зари пролетают орлы
Идут небеса надо льдами
Над хладного неба стадами

Двуглавое солнце стоит на скале
Хермон над Ливаном как каменный лев
Стекает с камней каравана
Златая река Иордана

И серны трубят в голубые рога
И златокрылатая неба рука
На струнах высокого трона
Высоко взлетает с Хермона

Хермон коронован орлиной главой
Иордан коронован львиной главой
Васан словно вол очарован
Главою быка коронован

Крылатый Хермон – перед ним Херувим
В изумленьи великом летает пред ним
В сиянии дня многозвездный
Над ним оперенною бездной

 

 

Галилея

                                                 Алексею Хвостенко

Пою на флейте галилейской лютни
Про озеро похожее на скрипку
И в струнах голос друга или рыбы
Да озеро похожее на птицу

О, озеро похожее на цитру
Над небесами где летает небо
Там голубая рыба или птица
На берегах мой друг доныне не был

Поет ли ветер – зто Галилея
Ты помнишь друга – зто Галилея
Привет поющей рыбы – Галилея

На дудке филистимских фортепьяно
На бубне голубого барабана
Пою в огне органа Ханаана
Под пьяный гонг баяна Иордана

Молчи – то аллилуйя Галилеи
Ты слышишь – Галилеи аллилуйя
О лилии белее – Галилея
О пламени алее аллилуйя

О небо – галилейская кифара
О колокол воды как пламень звонкий
Поет мне рыба голубого дара
Да арфа птицы вторит в перьях тонких
О лилии белее – Галилея
Любви моей алее аллилуйя

 

Над небом голубым…

 

Над небом голубым
Есть город золотой
С прозрачными воротами
И яркою стеной
А в городе том сад
Все травы да цветы
Гуляют там животные
Невиданной красы
Одно как рыжий огнегривый лев
Другое – вол, исполненный очей
Третье – золотой орел небесный
Чей так светел взор незабываемый
А в небе голубом
Горит одна звезда
Она твоя о Ангел мой
Она всегда твоя
Кто любит тот любим
Кто светел тот и свят
Пускай ведет звезда твоя
Дорогой в дивный сад
Тебя там встретят огнегривый лев
И синий вол исполненный очей
С ними золотой орел небесный
Чей так светел взор незабываемый

 

 

Елене о лемурах

 

                                  Пускай невинной нашей касте
                                  Велят в извилистых дымах
                                  Теней потусторонней страсти
                                  Пахать на кожаных крылах.

                                  Но не упырь и не випере
                                  Лохматой, голой, ломовой –
                                  Лемуру-пери прелесть-лори
                                  Просвищет маки-домовой.


Елена, глупая мечта
Сестре тончайшего лемура
Свистеть под вечер: не чета
Эфир поветрию Амура.
Вот нам бы с долгими пятами
На ветке дерева сидеть
И в ночь огромными горящими глазами
И круглыми глядеть, глядеть, глядеть...
Глядеть бы нам глядеть,
И падать и скакать,
И вскакивать,
И, завия хвост о вершину,
Листы творения о неге не листать,
Не веря, в сущности, в их книгу и причину.

Не в листьях, право, лесть
Укоры – не в корнях
Нам кружево не сплесть
Танцуя на орехах:
Лемур на мышке грезою о пнях
Не смеет звать звезду к созвездию в прорехах.

Но так ли это?
Если созерцая
В зеленом небе тонкую фигурку
Зачем лемуру издали мерцая...
Елена, о ... – и мысль уходит к турку...

Лемур-сестричка, милый долгопят,
Красавица, – хоть научи, Елена,
Укоротить строку, когда трепещет вспять
В колоде пень, предчувствуя полено.

А там – Арап, курчавый аль-хаттим,
Пускай вертится сколько захотим.

 

 

ВЗОРЫ НЕЖД

 

Когда Саладин с войском покидал Каир
Народ взошел прощаться с площадей
И лица обращенные к вождю
Застыли в ожидании
Усеяв минареты и столпы,
Как суфий вдруг сквозь грязный шелк толпы
Пред голубой металл воинственных одежд
Возник – и крикнул весь в тоске своей глубокой:
– Наслаждайся взором волоокой Нежд
Наутро не увидишь волоокой.

                                                   *

И Саладин стремительно ушел навстречу им.
Тогда еще не дрогнул алый Лузиньянов стан
И тамплиеры пьяные от жажды держали строй
Иль правя вероломного Рейнальда головой
Ходили морем грабить двери Джидды
И караваны что везли зеленый камень с медных копей
И с огненной главой и медным сердцем льва
Король не гнал за строем строй стрелков
из-под скрещенных копий
А голос тот звучал в мечте его надежд:
– Наслаждайся взором волоокой Нежд.

                                                   *

И зазвенела чаша под чалмой
И пала об пол сабля ассассина
И отвернулся Азраил немой
От лика Саладина
Перед сухим пером убийцы влажных вежд.
Наслаждайся взором волоокой Нежд.

                                                   *

Труби в победоносный Хеттский Рог
И празднуйте в заиорданских замках
Подземный ангел роз кровавых строк
Считает прибыль на железных франках
Померкли на плащах блестящие кресты
И не пронес по галилейским водам
Воды средь битвы пыльной пустоты
Свободы в прибережный форт Раймонда
Хермона льда отведал пленный Ги
И – по заслугам – сталь Рейнальд неверный
Чья голова в руках его слуги
Молчала ныне с горечью безмерной
Немея знаньем смерти в слух невежд:
– Наслаждайся взором волоокой Нежд.

                                                   *

– Наутро не увидишь волоокой
Смолк голос суфия в небе Каира
И плакал от счастья Саладин наслаждаясь красотой битвы
Которая не принесла ему победы.
Счастья – и лишь высокую грусть
Побежденному повелителю Иерусалима
Тогда еще приносили масличные ветви на что-то надеясь
Но и Саладин никогда вновь не увидел утро Каира
Ибо «жемчужины лик скрыл темный локон»
И рек он ступая на мост острейший края отточенной меди:
– Наутро не увидишь волоокой.

                                                   *

Суфия кости истлели за восемь иль девять веков
И кости вождя-Саладина и кости победоносных полков
И кости ими сраженных вперемешку с костями коней
И рыжая ржавчина с медью краснеет еще зеленей
И кости народа Каира и охлоса Акры распались в песках
Их золото стерлось, их стекла рассыпались в прах
И луны сменяют подковы и снова подковы кресты
И Анны Святыя высокие стены пусты.

                                                   *

О нет, ты не увидишь ее
Наутро ты не увидишь, о сердце мое
И я как паук осьмирукий вцепившийся в окаянные камни
Как жук тонконогий пустынный вою: о Небо, куда мне
И где мне когда же ты явишь мне прежде обещанный мне
призрак надежд?
Но слышу лишь мертвого суфия
голос гортанный и странно высокий:
– Наслаждайся взором волоокой Нежд.

                    
                                                                                               Арава-Тивериада. 1979.

 

 


 

Примечания автора

 

Суфий – мусульманский мистик. Среди них всегда было много поэтов. По большей части народ нищий. История с Суфием и его стихи известны из хроник.
 
Ги де Лузиньян, Рейнальд, Раймонд – король и два графа. При Хеттских Рогах Саладин уничтожил королевское войско и вскоре взял Иерусалим. Форт Раймонда – Тивериада.
 
Азраил – ангел смерти у арабов-магометан.
 
Ассассины – шиитская секта, члены которой убивали своих врагов, действуя в одиночку. Много курили гашиш, откуда их название.

 

 


 

 

Система Orphus